Повлиял ли индийский текстиль на европейскую моду?
Да — но ограниченно. И скорее через ткань, чем через дизайн.
В 1608 году, когда английская Ост-Индская компания начала работу на Индийском субконтиненте (и началось европейское «открытие» Индии), население страны составляло около 150 миллионов человек, а на неё приходилась примерно четверть мирового производства ремесленных изделий — прежде всего текстиля.
Индийцы — исключительно рукастые люди, обладающие натренированной психикой и системой сохранения ремесленного опыта внутри довольно обширных общинных групп, называемых джати (из которых состоят варны — касты). Работа на ручном ткацком станке требует одновременного сочетания концентрации и расслабления: нужно считать нити, а цена ошибки — голодная семья сегодня. И сегодня ручным ткачеством в Индии живут более четырёх миллионов семей. Однако их социальное положение — мягко говоря, неоднозначное, как, впрочем, и многое в Индии.
В «Ригведе», древнейшем религиозно-философском памятнике Индии, говорится, что ткачи своими руками «двигают время»: именно чередование основы и утка в ткацком станке обеспечивает смену дня и ночи и времён года. Хотя ткачество наделялось сакральным смыслом, сами ткачи во многих индийских обществах находились в нижних слоях социальной иерархии и были пространственно отделены от высших каст во избежание ритуального осквернения (самое большее «подозрение» вызывал у хранителей кастовой чистоты процесс обработки ткани органическими веществами).
Примечательно, что вплоть до 1960-х гг. — до того момента, как в процесс ревитализации ручного текстиля включились европеизированные модельеры и активистки-любительницы из благополучных семей, — отрасль в отношении дизайна оставалась крайне консервативной. Ткач изготавливал вещь для своей или соседней деревни с очень традиционной публикой и старался «сохранить лицо», чтобы перед людьми не было стыдно. Производство было жёстко локализовано: индийские области носили только своё — собственные предметы гардероба, материалы и цвета.
До сих пор в Раджастхане и Гуджарате, где лучше всего сохранились традиции ручного ткачества, по одежде можно довольно точно определить социальный статус и религиозную принадлежность носителя. Например, в мусульманском Декане (центральная Индия) местные умельцы придумали (или переняли из Персии) технологию обхода исламского запрета на ношение мужчинами шёлковых тканей: композиция хлопковой основы и мелкого утка была устроена так, что изнутри ткань оставалась хлопковой, а снаружи выглядела как шёлковая. Техника называется машру, и но ней можно определить состоятельного мусульманина. Проблема в том, что воспроизвести её сегодня никто не может.
Уже на рубеже новой эры Индия начала экспортировать ткани. На Запад — морем через Персидский залив и порты Красного моря либо комбинированным с караванами путем; с Индонезией (и значительно позже — с Китаем) — морем через порты Коромандельского побережья. Когда смотришь на города в долине Евфрата — Пальмиру, Петру, Дура-Европос, эти гибриды персидской и греко-римской культур, — невольно задаёшься вопросом: за счёт каких средств велось такое грандиозное строительство? Так вот, караванный путь вдоль Евфрата оставался главным торговым маршрутом связей Индии с Западом вплоть до Великих географических открытий. В предполагаемых транзитных пунктах до сих пор находят многочисленные индийские предметы экспорта — прежде всего прекрасно сохранившуюся слоновую кость.
Основным рынком сбыта на Западе стала Римская империя (через оккупированный римлянами Египет). У самих римлян индийцы практически ничего не покупали, поэтому римлянам приходилось расплачиваться серебром — монетами и слитками. И сегодня археологи на западном побережье Индии находят целые клады римских серебряных монет. Плиний Старший горестно отмечал, что римские матроны с завидной регулярностью разоряют казну — и, как оказалось, приближают победу варваров. Зато становится понятен источник финансирования грандиозной строительной программы в самой Индии в первой половине первого тысячелетия н. э. — например, пещерных храмов Махараштры.
Самые ранние сохранившиеся образцы «экспортной» индийской ткани относятся к VII–VIII векам: это набивной хлопок из Гуджарата с узнаваемым сегодня рисунком, обнаруженный в Египте и ныне хранящийся в музее Ашмолиан (Оксфорд). В Индонезии сохранилась более богатая подборка: там индийские ткани высоко ценились и приносились в дар храмам. В их хранилищах сохранились уникальные образцы — в основном с востока Индии, но самые ранние из них датируются лишь XV веком. В условиях сезонных муссонов сохранение тканей требует огромных усилий.
Со временем сформировалась экспортная номенклатура, состоявшая из трёх основных групп:
Цветные хлопковые ткани. Хлопок в Европе был в новинку, индийцы первыми научились закреплять краски на нем, что обеспечило популярность индийского хлопкого экспорта. Наиболее сложная технология применялась для изготовления ткани каламкари — сочетания ручной росписи и набивки по ткани. Каламкари окрашивалась природными красителями в несколько этапов: рисунок сначала наносился невидимой морилкой, а цвет проявлялся лишь после погружения ткани в красильный отвар. Поэтому каламкари не раскрашивали — её цвет постепенно «возникал» в процессе;
Икат (заимствование из Персии) — техника узорного ткачества, при которой рисунок создаётся до начала ткачества: нити основы и/или утка предварительно окрашиваются по заданной схеме, а затем из них ткут ткань. Именно так возникает тот мерцающий рисунок, который поражает нас в узбекских шёлковых халатах (там икат одинарный, а в Индии до сих пор сохранилась техника двустороннего иката).
Муслин — чрезвычайно тонкая хлопчатобумажная ткань простого полотняного переплетения, изготовленная из тщательно прочёсанной пряжи и ценившаяся за прозрачность и мягкость. Юбки придворных времён Великих Моголов на миниатюрах (часто надетые одна на другую — до шести–семи слоёв) — это именно муслин.
С воцарением в Индии среднеазиатских мусульман во главе с потомком Тимура (и Чингисхана тоже) — Бабуром — начался период интенсивного персидского влияния на моду. Но в этом и состоит особое очарование Индии: она умеет ловко сочетать на первый взгляд несочетаемое — так «приобнять» завоевателя, что уже в третьем поколении (через два брака с индийскими принцессами) он становится не просто индофилом, а едва ли не индийским националистом. Монголам удалось максимально эффективно соединить местные, уникальные навыки обработки ткани с художественными образцами Переднего Востока, чья изощрённая мусульманская культура под напором волн кочевников постепенно чахла, тогда как Индия собирала лучшие таланты исламского мира. В обиход вводятся сложные многослойные ткани — бархаты, вельветы, самиты и лампасы. Вместе с персидскими ткачами импортируется технология использования металлической нити для украшения ткани, первоначально изготавливавшейся из настоящего золота или серебра.
Правление Моголов — это становление «высокой» индийской моды с уникальными изделиями, создаваемыми придворными модельерами и ткачами в царских мастерских — кархана. Однако одежда и ковры, производимые в этих мастерских, предназначались в основном для внутреннего потребления и лишь изредка — для дипломатических даров («одарил посла халатом с собственного плеча»; в русской традиции халат был заменён на шубу). Экспортная номенклатура при этом оставалась более или менее неизменной.
Открытие португальцами морского пути в Индию полностью смешало карты. Оманские старики до сих пор, упоминая безымянного оманского лоцмана, который в 1498 году провёл корабли Васко да Гамы из Восточной Африки в Индию, добавляют эпитет аль-хайин аль-ляин — «проклятый предатель». До прихода португальцев оманские мореходы фактически контролировали торговлю индийскими товарами в Персидском заливе и Восточной Африке.
В начавшейся колониальной гонке за районы производства наиболее востребованных в Европе заморских товаров победили голландцы. Они сумели установить контроль над «островами специй» в районе нынешней Индонезии- голландцы обладавшие крупнейшим торговым флотом, финансируемым придуманными ими способами мобилизации капитала — акционерным обществом и государственным кредитом. Англичанам пришлось учиться у голландцев , а пока довольствоваться Индией, где перца и корицы было значительно меньше и которая потому не представляла большого интереса для их учителей.
Зато в Индии англичане довольно быстро «оседлали» торговые потоки — прежде всего текстильные. И здесь им повезло по-настоящему, что называется big time. С середины XVII века в Европе начинается интенсивный процесс формирования среднего класса с хорошим потребительским аппетитом. Перца много не съешь, а гардероб можно увеличивать бесконечно.
Английские купцы протрубили «общий сбор», и их покладистые индийские подчинённые начали придумывать узоры, ориентированные исключительно на европейский — прежде всего английский — рынок. Так набивная ткань превратилась в лощёный шинц (хлопчатобумажная ткань индийского происхождения, обычно набивная, с ярким многоцветным орнаментом, чаще всего растительным или цветочным, иногда с лёгким лощёным блеском), а из каламкари стали делать палампоры (извините за каламбур) — покрывала для кроватей и настенные панно, чаще всего с изображением фантастических деревьев. Причём текстиль для спален и детских преобладал: получалось, что европейский ребёнок из состоятельной семьи с рождения был погружён в индийскую визуальную среду. Сочетание ярких цветов, ритмичная композиция, тактильные ощущения от тщательно выделанного хлопка (по сравнению с привычным жёстким льном) оказывались чрезвычайно привлекательными. К этому времени англичане уже установили контроль над Индией, после чего занялись изучением индийской культуры — как позже нам объяснил Эдвард Саид, с целью сделать колониальное господство ещё более изощрённым. Английские дети стали узнавать на тканях героев индийского эпоса — «Махабхараты» и «Рамаяны». Интересно, что сюжеты и орнаменты индийских тканей легко считываются и в современном индийском искусстве. Именно это стало исходным импульсом объединить в нашей индийской коллекции классические ткани и работы современных художников.
Объёмы индийского импорта в Англию достигли таких масштабов, что власти в XVIII веке были вынуждены ввести полный запрет на хождение индийских крашеных тканей — сначала под угрозой административного, а затем и уголовного преследования. Однако остановить моду на индийское было уже невозможно. Пионерами здесь стали английские колониальные чиновники первого поколения. В Индии они жили в стиле местных раджей: передвигались на слонах со свитой, держали многочисленные гаремы (в первые десятилетия европейских женщин в колониях почти не было), погружались в индийскую культуру и литературу. Именно от этих «набобов» — удачливых «индийцев», которые не умерли от малярии и дизентерии и сумели вернуться в Англию богатыми и относительно здоровыми, — в метрополию пришла мода на гардероб времён заката Великих Моголов.
В женскую моду ампира входит muslin dress — платье с высокой талией и пышным низом — в сопровождении шали (желательно кашмирской или европейской подделки) и полу-шали, индийской одани. В мужскую моду входят яркие пояса и шарфы, халаты и пижамы (от пайджама — штаны, которые носили под ту самую муслиновую юбку). Разумеется, мода ориентируется на ролевые модели. В Париже кашмирская шаль приглянулась императрице Евгении, и спрос знати заставил французских текстильных промышленников срочно наладить производство аналогов — ручных и машинных. В Лувре сохранились картины придворных церемоний наполеоновского времени - почти все дамы первой линейки через руку держат шали. В коллекции ГИМа сохранились мерлинские шали первой 1830-40-х годов, изготовленные вручную крепостными крестьянками во Владимирской губернии — наш ответ французам, могу засвидетельствовать, что качество этих шалей не перестает удивлять самых взыскательных индийских текстильных экспертов.
Однако влияние именно азиатской моды на современную европейскую было весьма ограниченным — столь разными были климатические и культурные условия. Речь шла в основном об использовании индийских тканей. Идея завернуть тело в кусок ткани без кроя или накрыться полотном является определяющей для индийской манеры одеваться, а европейский «фаустовский» человек в жажде всего нового не хотел возвращаться к тоге и гиматию.
Тем временем в Англии разворачивается финансируемая в значительной степени индийскими доходами промышленная революция, главной практической целью которой становится импортозамещение. Первым прорывом оказывается изобретение механического ткацкого станка, на котором начинают воспроизводить самые популярные у потребителей ткани — аналоги индийских. В 1774 году запрет на индийский импорт отменяется: опасности он уже не представлял.
Далее английские текстильные фабриканты выходят со своим товаром на индийский рынок и довольно быстро, с помощью пошлин и демпинга вытесняют местное производство. Отдельного внимания заслуживает то, как дизайнерские школы изучали художественные предпочтения индийцев. В этом контексте неизбежно вспоминается российский опыт экспорта текстиля в Среднюю Азию и то, как подобные исследования способствовали формированию «глаза» Щукина и Морозовых в восприятии постимпрессионистов. К слову, Индия чудовищно обогатила Англию, а присоединение Средней Азии с точки зрения экономики было заведомым планово-убыточным мероприятием.
С муслином англичанам пришлось возиться дольше. Массовое производство «английского муслина» наладилось лишь в XIX веке. Зато проблему с настоящим индийским муслином решили радикально. Муслин — тончайшая хлопковая ткань, изготавливаемая на ручных станках бенгальскими ткачами из местного эндемичного хлопчатника Phuti Karpas с коротким волокном — был своеобразной визитной карточкой индийского ткачества. Уровень мастерства прядильщика и ткача был таков, что квадратный сантиметр ткани содержал до ста хлопковых волокон по ширине и длине, часто переплетённых между собой для прочности.
Изначально англичане считали муслин главным экспортным товаром Индии. Однако в начале XIX века центры английской текстильной промышленности — Ланкашир и Бирмингем — потребовали новых сортов длинноволокнистого хлопка, единственного пригодного для машинного производства. Чтобы освободить поля, колониальная администрация фактически уничтожила местный сорт хлопка, так что он сохранился лишь в европейских гербариях. Современные активисты возрождения Phuti Karpas в Индии вынуждены начинать буквально с нуля — искать дикие аналоги и запускать селекцию заново, проходя путь, который их предки проделали ещё в XVI веке.
В середине XIX века в оборот были введены химические красители, окончательно убившие магию натуральных цветов индийского текстиля.
Оправдывая свою колониальную политику, викторианская Англия выдвинула тезис об «особой духовности» индийцев. Гегель был тогда популярен, дуализм материи и духа легко лег на колониальное сознание: индийцы якобы ничего не понимали в материальном мире, а управлять ими могли только британцы — попутно обучая «уму-разуму». В качестве компенсации индийцев наделили абстрактной духовностью с довольно мутным содержанием. Миф этот оказался удивительно живучим.
Сегодня в Индии идёт процесс «обретения скреп», и маятник, как и принято в подобном деле, проходит точку равновесия с максимальной скоростью: серьёзные на вид политики рассуждают о том, что идеи самолётов и космических кораблей были впервые изложены в ведах или пуранах. В Европе и Америке в рамках антиколониального дискурса открываются одна за другой выставки на тему, как Индия определила европейскую моду, с обязательной фотографией Ива Сен-Лорана, драпирующего сари на теле очередной индийской красавицы. Индийское правительство на словах поносит правление Моголов, но демонстрирует чувство национальной гордости за содержание выставочных залов, где девять десятых экспонатов относятся именно к этому «ненавистному» прошлому.
Здесь важно глубоко вдохнуть и не торопиться впадать в крайности. Выставка хорошая — и в этом смысле тоже.
Андрей Теребенин